...
-А ведь хороша! - снисходительно заметил Онисим.
- Да... недурна...- промолвил Иван Афанасьич, глядя тоже в сторону.- А
как ее зовут, знаешь?
- Василисой.
- И ты ее знаешь?
Онисим помолчал несколько.
- Знаем-с.
Петушков разинул было рот, но повернулся на другой бок и заснул. Онисим
вышел в переднюю, понюхал табаку и покрутил головой.
На другой день, рано поутру, Петушков велел подать себе одеться. Онисим
принес ежедневный сюртук Ивана Афанасьича, сюртук старый, травяного цвета, с
огромными полинявшими эполетами. Петушков долго, молча, поглядел на Онисима,
потом приказал ему достать новый сюртук. Онисим не без удивленья
повиновался. Петушков оделся, тщательно натянул на руки замшевые перчатки.
- Ты, братец,- проговорил он с некоторым замешательством,- не ходи
сегодня в булочную. Я сам зайду... мне по дороге.
- Слушаю-с,- ответил Онисим так отрывисто, как будто кто-то толкнул его
сзади.
Петушков отправился, дошел до булочной, постучался в окошко. Толстая
баба отворила форточку.
- Пожалуйте булку,- медленно проговорил Иван Афанасьич.
Толстая баба выставила руку, обнаженную до самого плеча, более похожую
на ляжку, чем на руку, и сунула ему горячий хлеб прямо под нос.
Иван Афанасьич постоял некоторое время под окошком, прошел по улице
раза два, заглянул на двор и, наконец, устыдясь своего ребячества, вернулся
домой с булкой в руке. Целый день ему было неловко, и даже вечером он,
против обыкновения, не пустился в разговор с Онисимом.
На другое утро уже Онисим отправился за булкой.

II