Да за что ж ты так прогневалась? Г-жа Простакова. Да вот, братец, на твои глаза пошлюсь. Митрофанушка, подойди сюда. Мешковат ли этот кафтан? Скотинин...
Он всегда носил при себе эти монеты. Они заманчиво звенели, оттягивая пустой мешочек кармана. Монеты были разные. На самых больших, цвета золота с кровью, ..
Возможно, потому, что ее мать не знала английского, а еще и потому, что Юнис в детстве заикалась, она наслаждается тем, что говорит так кругло, яз..
Перевод с португальского Г. Калугин Предисловие И. Эренбурга Редактор О. Плинк
ТРИЛОГИЯ ЖОРЖИ АМАДУ
В Ресифе я познакомился с бродячим фотографом: на нем был изношенный пиджачок и необычайно яркий галстук. С утра до ночи или с вечера до утра он слонялся по опаленному аэродрому, не зная, как убить время. Вооруженный громоздким фотоаппаратом, он мечтал напасть на какого-нибудь знатного путешественника, продать фотографию одной из местных газет и наконец-то поесть досыта. Я спросил его, знает ли он бразильских писателей. Он сразу померк: - Я три раза фотографировал Жоржи Амаду, но только один раз одна газета купила фото. - А вы читали его романы? - Я никогда ничего не читаю, - ответил он возмущенно. - У меня для этого нет времени. Можно было бы усмехнуться: уроженец тех самых мест, которые описывает Амаду, человек, встречавший писателя, не раскрыл хотя бы из любопытства его книг, которыми зачитываются люди в Рио-де-Жанейро, в Москве, в Париже, в Пекине. Но я подумал совсем о другом: откуда я знаю этого фотографа? Да ведь я читал про него в одном из романов Амаду. Потом я вспомнил: нет, среди героев Амаду нет фотографа. Может быть, я вспомнил захолустного репортера, или адвоката, или картежника? Не знаю. Но только тирады фотографа меня не удивили, хотя были они воистину удивительными. Мне казалось, что я не раз встречал этого человека. То же самое я почувствовал, увидев карантинного врача, романтического шулера, старого носильщика негра: меня окружали персонажи Жоржи Амаду. Дело, разумеется, не в экзотике, не в живописных чертах, присущих тому или иному краю, той или иной стране. Дело и не в обманчивой точности, не в иллюзорном сходстве, к которым стремятся все фотографы мира, бродячие или оседлые, а также иные литераторы, плохо понимающие, что такое литература. Раскрывая роман, мы отправляемся в путешествие; оно может быть увлекательным или скучным, надолго запоминающимся или смешивающимся в памяти с сотнями других, но оно обязательно должно открыть некий мир, хотя бы крохотный. Романы Жоржи Амаду помогли нам открыть далекую Бразилию, ее людей, которые близки нам в их горе, в их страстях, в их чаяниях. Говоря это, я меньше всего думаю о географии или истории, об описании природы или быта, о протоколировании событий. Мне привелось где-то прочитать, что произведения Амаду знакомят читателя с историей Бразилии от конца XIX века до наших дней. Я убежден, однако, что не в этом значение романов Амаду.
...
Я не буду говорить о том, в чьих и каких сердцах они отзываются... Везде
есть всякие люди... Но все-таки болеет и радуется (когда есть чему) за всю
Россию один только Петербург.
Потому-то и жить в нем трудно. На улицах благоустройство, порядок;
городовые вежливы, увеселений много, материальные трудности жизни не больше,
чем в других больших городах. Смертность, вопреки установившемуся
предрассудку, не большая, чем везде в России (в Петербурге 37, в Москве 36,
в Орле что-то около 60 на тысячу), дает прямое указание, что Петербург не
особенно страдает. У немцев смертность меньше, но гнилые немцы нам, конечно,
не указ. Не знаю, как полагают на этот счет московские патриоты, а я так
готов предположить, что слишком малая смертность показывает трусость и страх
смерти: доблестный славянин вряд ли унизится до забот о том, чтобы довести
смертность в своей стране до 17 на тысячу, как какой-нибудь голоногий
шотландец или селедочник-датчанин. Поэтому я сравниваю Петербург только с
русскими городами. А по сравнению с ними он еще, слава богу, ничего. Но жить
в нем труднее, чем где-нибудь, не по внешним условиям жизни, а по тому
нравственному состоянию, которое охватывает всякого думающего человека,
попавшего в этот большой город. Здесь, в Маркизовой луже (так прозвали
Невскую бухту Финского залива во времена морского министра маркиза де
Траверсе, который за свое долголетнее управление нашим флотом в
александровские времена, как говорят, ни разу не вывел его из этой бухты),
живешь, кажется, вдали и от Старобельска и от Вилюйска, а принимаешь,
невольно принимаешь, и старобельские и вилюйские интересы так близко к
сердцу, как вряд ли принимают их сами жители этих богоспасаемых городов...
