Рыцарь: Условия такие: я буду жить, пока тебе не проиграю. Если выиграю — ты отпускаешь меня. Решено? Рыцарь протягивает Смерти два сжатых кулака...
Вместо обстоятельного доказательства своих положений я мог лишь иллюстрировать их отдельными примерами. Печатаю я свою речь безо всяких изменений, так, как я ее ..
В 1833 году он умер. ВОЕННЫЙ ГИМН ГРЕКОВ (Сочинение Риги) Воспряньте, Греции народы! День славы наступил...
Это чудо свершилось в городе Пираньяс, что на берегу реки Сан-Франсиско, в шумный базарный день, в присутствии сотен свидетелей из самых разных слоев общества: от богатого полковника Жарди Рамалью, который воевал еще с Лампианом, до бедных крестьян, приехавших из глубинки, чтобы продать на ярмарке маниоковую муку и кукурузу со своих наделов. В числе очевидцев была одна именитая гостья - ее в те дни как раз принимали в городе со всевозможными почестями - дона Элоиза Рамос, вдова знаменитого писателя. А поскольку правдолюбие этой уважаемой сеньоры известно всем и каждому, то одного ее свидетельства достаточно, чтобы не усомниться в истинности происшедшего. Героями этой истории стали Убалдо Кападосио, сочинитель лубков, поэт и покоритель женских сердец (сразу три профессии, и в каждой он достиг вершин мастерства) и капитан Линдолфо Эзекиэл, который считался первым удальцом и головорезом в Алагоасе, а эти края всегда славились своими храбрецами. Капитан какого рода войск - неясно до сих пор, звание это он получил, отправляя людей на кладбище, поскольку был наемным убийцей (чем зарабатывал деньги и славу). А еще он был мужем Сабо, и это звание требовало от него силы и решительности, чтобы защитить свое сокровище от посягательств, потому что Сабо, говоря по правде, нисколько не боялась ни профессии мужа, ни злобного выражения его лица, ни его смертоносного оружия и расточала улыбки направо и налево. О Сабо мечтало все мужское население по обоим берегам Сан-Франсиско, начиная с четырнадцати лет: холостые и женатые, помолвленные и разведенные. Но готовность встретить грудью ярость мужа и пулю из его револьвера демонстрировала только бесстрашная Сабо - многочисленные обожатели лишь вздыхали да отводили от прелестницы глаза, заперев на замок сердца и чресла. Исключением стал Убалдо Кападосио. И не потому, что он такой необыкновенный храбрец, без страха и сомнения, просто он не знал местных условий и обстоятельств. Он был чужим в этом городе, куда приехал, чтобы продать на оживленной ярмарке свои сочинения (последнее, "История аристократки, которая жила с оборотнем", пользовалось заслуженным успехом и спросом), случайно оказался на празднике, где пел под гармонику свои песни, и в гостеприимной постели на груди смуглянки, где отдыхал от трудов праведных. Но, как бы то ни было, он встретился с убийцей лицом к лицу, одетый в женскую ночную рубашку, а точнее - в коротенькую сорочку Сабо розового цвета. Поэт Убалдо Кападосио был красавцем-мужчиной, разбившим не одно женское сердце. Высокий, стройный, сильный, с бронзовой кожей, непокорными кудрями, белозубой улыбкой и хорошо подвешенным языком: он пересыпал свою речь меткими словами, изысканными выражениями, и где бы он ни появлялся, тут же завязывался непринужденный разговор.
... Но им-то ни к чему искать разоблачений, верно? Они-то ведь выглядят прямо героями, они ведь гордятся тем, что каждый из них может проследить свою генеалогию вплоть до самого Ковчега. Они были избранными, они все перенесли, они уцелели; для них довольно естественно сглаживать неловкости, демонстрировать удобную забывчивость. Но меня в этом смысле ничто не сдерживает. Я не был избранным. Собственно говоря, вместе с несколькими другими видами я никак не мог очутиться в числе избранных. Я был, так сказать, безбилетником; я тоже уцелел; я ускользнул оттуда (покинуть корабль было не легче, чем попасть на него); и я преуспел в жизни. Я стою немного особняком от остальной звериной братии, где еще сохраняются ностальгические союзы: есть даже Клуб Морских Волков, объединяющий виды, которые ни разу не страдали от качки. Когда я вспоминаю наше Путешествие, я не чувствую себя обязанным никому; благодарность не застит Мне глаза. Моему отчету вы можете верить. Думаю, вы уже догадались, что "Ковчег" был больше чем одним кораблем? Это название мы дали целой флотилии (ведь нельзя же рассчитывать втиснуть весь животный мир на единственное судно длиною в каких-нибудь триста локтей). Дождь шел сорок дней и сорок ночей? Да конечно же, нет -- это было бы не дольше самого обыкновенного английского лета. По моей прикидке, дождь шел года полтора. А вода стояла на земле сто пятьдесят дней? Подымай выше -- лет до четырех. И так далее. Представители вашего вида никогда не умели правильно оценивать сроки. Я приписываю это вашей непонятной одержимости числами, кратными семи. Вначале Ковчег состоял из восьми судов: галеона Ноя, который тащил на буксире судно с припасами, четырех кораблей поменьше -- их капитанами были Ноевы сыновья -- и шедшего на безопасном расстоянии (поскольку члены этой семьи очень боялись заразы) санитарного корабля...
