Питер Дженнингс, комментатор Эй-би-си тут же выдал это в эфир в вечерних новостях, а русские тут же кое-ч..
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
{Король Франции и Наварры. (франц.)} Да... Как нынешнего-то зовут? Louis seize все еще царствует, аль дофин воцарился? - Эх, бабушка, чего хватилась!..
---------------------------------------------------------------
Jorge Amado. Jubiaba. 1935
Перевод с португальского И. ЧЕЖЕГОВОЙ, Е. ГОЛУБЕВОЙ
OCR: Андрей из Архангельска
---------------------------------------------------------------
БАИЯ ВСЕХ СВЯТЫХ
И ЖРЕЦА ЧЕРНЫХ БОГОВ
ЖУБИАБЫ
БОКС
Все, как один, вскочили со своих мест. И замерли, затаив дыхание.
Судья считал:
- Шесть...
Но, раньше чем он успел произнести "семь", немец с трудом
приподнялся на локте и, сделав неимоверное усилие, встал. Усевшиеся
зрители завопили. Негр яростно рванулся вперед и снова бросился на
немца. Толпа ревела:
- Бей его! Бей его!
В тот вечер на Соборной площади яблоку негде было упасть.
Разгоряченные, потные болельщики теснились на скамьях, завороженно
глядя на ринг, где негр Антонио Балдуино дрался с немцем Эргином.
Вековая громада собора закрывала своей тенью площадь. Редкие лампы
скупо освещали помост. Солдаты, портовые грузчики, студенты, рабочие -
все в простых штанах и рубашках жадно следили за дракой. И все -
негры, мулаты, белые - болели за Антонио Балдуино, который уже дважды
сбивал своего противника с ног.
Во второй раз было похоже, что немцу не подняться. Но, прежде чем
судья произнес "семь", Эргин встал, и поединок возобновился. По рядам
зрителей прокатился одобрительный гул. Кто-то пробормотал:
- А немец тоже парень что надо...
Однако симпатии болельщиков оставались на стороне сильного,
высокого негра, чемпиона Баии в тяжелом весе. Теперь уже все орали без
передышки, желая, чтобы матч кончился и немец остался лежать на ринге.
Какой-то тощий человек с испитым лицом в волнении кусал погасшую
сигарету. Коренастый негр вопил:
- Бей нем-ца... Бей нем-ца... - и в такт своим выкрикам шлепал
себя ладонями по коленям.
Все в нетерпении ерзали на своих местах и кричали так, что было
слышно на площади Кастро Алвеса.
Однако в следующем раунде немец неожиданно ринулся на негра с
такой яростью, что тот повис на канатах. Это не обескуражило зрителей,
уверенных в своем любимце: сейчас он себя покажет...
... Позднее, когда учителя жали нам на прощанье руки, он все же посоветовал мне не обольщаться насчет моих математических познаний и ни в коем случае не проситься в технические войска. - В пехоту, в пехоту идите, - шепнул он мне, - это самый подходящий род войск для всех... вязальщиков метел. - И он в последний раз многозначительно, со скрытой нежностью, легонько щелкнул меня в натренированное темя...
Месяца через два, а может, и того меньше, я сидел на своем ранце в глубокой грязи одесского аэродрома и не отрывал глаз от человека, вязавшего метлы, первого живого вязальщика метел, которого я видел в жизни... Зима в тот год наступила рано, и над близким городом от горизонта до горизонта нависло серое и безнадежное небо. За палисадниками и черными заборами виднелись высокие мрачные здания. Там, где находилось невидимое отсюда Черное море, небо было еще более темное, почти иссиня-черное, и думалось, что сумерки и ночь надвигаются с востока. Где-то в глубине аэродрома, у мрачных ангаров, баки крылатых чудовищ до краев наполнялись бензином, затем чудовища откатывались назад и со злорадным радушием разверзали чрево, которое до отказа заполнялось людьми - серыми, усталыми и отчаявшимися солдатами; в глазах у них нельзя было прочесть ничего, кроме страха: Крым давно уже был окружен... Наш взвод оставался на аэродроме, вероятно, одним из последних, все молчали и зябко поеживались, несмотря на длинные шинели. Кое-кто искал выхода своему отчаянию в еде, другие, наперекор запрету, курили, прикрывая трубку ладонью, и осторожно, тоненькой струйкой, выпускали дым... У меня было достаточно времени, чтобы наблюдать за сидевшим у забора соседнего сада человеком, который вязал метлы. В диковинной русской фуражке, обросший бородой, он курил темно-коричневую трубку-коротышку, такую же толстую, как его нос. Его руки, работавшие спокойно, просто и размеренно, брали пучок веток, похожих на дрок, обрезали, перевязывали проволокой и, воткнув палку в пучок, закрепляли...
