... стр. 4}; Казань хотя отыгрывалась еще от великого
ловчего {Прим. стр. 4}, но отыгрывалась, как волчица, которой некуда утечь;
уделы сплавлены и выкованы в один могучий особняк, и тот, кто все это
сотворил, первый из русских властителей воплотил в себе идею царя.
Однако ж 27 октября 1505 года изукрашенная им Москва готовилась не к
радостному, а печальному торжеству. Иоанн, изнемогая и духом и телом, лежал
на смертном одре. Он забывал свои подвиги, он помнил только грехи свои и
каялся в них.
Было время к вечеру. В храмах горели одинокие лампады; сквозь слюду и
пузыри окон светились в домах огни, зажженные верою или нуждою. Нигде
народная любовь не теплила их, потому что народ не понимал заслуг Великого и
не любил его за нововведения. В одном углу казенного двора черная изба
позднее других домов осветилась слабым огоньком. На пузырную оболочку окна
ее железная решетка с ершами отбросила клетчатую тень, которую, однако ж,
пестрила точка, то блестящая, как искра, то вьющая струю пара. Знать, узник
провертел отверстие в пузыре, чтобы, украдкою от своего сторожа, глядеть на
свет божий.
Это была тюрьма, и в ней на этот раз томился молодой узник. Ему
казалось не больше двадцати лет. Так молод! Какие же ранние преступления
могли привести его сюда? По лицу его не веришь этим преступлениям, не
веришь, чтобы бог создал такую обманчивую наружность. Так пригож и
благовиден, что, кажется, ни один черный помысел не пробежит по спокойному
челу, ни одна страсть не заиграет в его глазах, исполненных любви к ближнему
и безмятежной грусти. И между тем статен, величав; как встрепенется из
дремоты своей, как тряхнет черными кудрями, виден забывшийся господин, а не
раб. Руки его белы, нежны, словно женские. На косом вороте рубашки горит
изумрудная запонка; в сырой закопченной избе на широком прилавке пуховик, с
изголовьем из мисюрской камки {Прим. стр. 5} и с шелковым одеялом, а подле
постели ларец из белой кости филиграновой работы...
|
